Блог

Механизм общественный договор

Теория общественного договора. Основные положения договорной теории в трудах Т.Гоббса, Дж.Локка,Ж.-Ж.Руссо.

Теория общественного договора является одной из множества концепций происхождения государства. Суть данной теории заключается в том, что люди договорились принять соглашение о превращении своего «естественного состояния» в «состояние гражданское».

Идеи данной концепции появились в учениях раннего буддизма, китайской и древнегреческой философии (Эпикур, Лукреций Кар), философии Средневековья. Однако полностью сформировалась договорная теория в Западной Европе в XVII – XVIII вв.

Основателем теории общественного договора принято считать Г. Грация (1588-1645), который утверждал, что власть не имеет божественного происхождения, а создается людьми «ради права и общей пользы».

Договорную теорию развивали в своих трудах Т. Гоббс (1588 – 1679), Дж. Локк (1632-1704), Ж.-Ж. Руссо (1712-1778) и другие мыслители.

Договорная теория Т.Гоббса

Т. Гоббс в своем труде «Левиафан» указывал на то, что люди, находясь в своем «естественном состоянии», прибывали в положении «войны всех против всех».

Естественное состояние общества Гоббс определил как исключительно индивидуалистическое,поскольку в таком состоянии люди равны между собой, свободны и независимы друг от друга, а по своей естественной природе к тому же являются существами эгоистичными, всегда действующими из соображений собственной выгоды и безопасности. И для того, чтобы обезопасить себя, они решили заключить договор, по которому отказываются от полной индивидуальной свободы в пользу государства, обеспечивающего социальный порядок.

Задачами такого государства должны быть безопасность, стабильность и процветание его народа.

Теория общественного договора Дж.Локка

Договорное происхождение государства интерпретируются Дж. Локком в духе новых в то время идей либерализма. В своем труде «Два трактата о правлении» Локк указывал на то, что в догосударственном состоянии царит естественный закон, который, выражая разумность человеческой природы, нуждается в мире и безопасности для всего человечества. Человек, защищая свою жизнь, свободу, собственность, в естественном состоянии имеет право наказывать нарушителей этого закона. Однако средств защиты недостаточно для обеспечения безопасной жизни, поэтому попытки преодолеть недостатки естественного состояния приводят к заключению общественного договора о создании государства.

Таким образом, государство представляет собой «совокупность людей, которые соединились на почве ими же установленного общего закона и создавших судебную инстанцию, которая должна улаживать конфликты между ними и наказывать преступников». Законы, которые создаются в государстве, должны соответствовать естественному закону (не наносить вреда другому) и предусматривать естественные и неотъемлемые права и свободы человека.

Положения договорной теории в трудах Ж.-Ж.Руссо

Ж.-Ж. Руссо в свое работе «Об общественном договоре» считал, что государство должно защищать личность и имущество каждого из членов общества. Именно поэтому люди вступают в договорные отношения с ним. Граждане имеют право расторгнуть договор, если государство злоупотребляет властью и пытается установить свою диктатуру с помощью революции.

Руссо рассуждает об ограничении естественного состояния в целях полезности, которую принесет объединение на основе общественного договора. Польза заключается в следовании «общей воле», приоритете общественных интересов над частными.

Так же Руссо высказал идею того, что каждое политическое устройство должно быть оценено в зависимости от социально-политического положения его народа.

Из современных мыслителей можно отметить Дж. Ролза (1921 – 2002), который взял договорную теорию как основу в свою концепцию справедливости. В работе «Теория справедливости» Ролз отмечает, что в условиях отказа людей от «природного состояния» существовало два варианта: первый вариант — выбор принципа равенства в приписывании основных прав и обязанностей, включая равенство в собственности. Данный принцип означает выбор коллективистического государства и коллективистического общества. Второй вариант – принцип социального и экономического неравенства, по которому неравное положение людей справедливо в том случае, если оно приводит к компенсирующим преимуществам для каждого человека и, в частности, для менее преуспевающих членов общества. Этот принцип означает выбор индивидуалистического государства и индивидуалистического общества.

Многие ученые критикуют Ролза за простоту его суждений, указывая, что люди, пребывающие в «природном состоянии», вряд ли могли бы сделать выбор между равенством или неравенством.

Теория общественного договора является попыткой объяснить природу государственной власти, отношения «согласия (консенсуса)» и «принуждения», а так же основу социального порядка, который организовывает общественную жизнь людей. Договорная теория относится к утилитаристским концепциям, которые утверждают, что социальный порядок отвечает интересам всех членов общества.

Существование различных подходов к вопросу происхождения государства говорит о том, что эта проблема остается актуальной до сих пор.

Общественный договор как основа политической концепции Дж.Локка

Дата публикации: 07.12.2015 2015-12-07

Статья просмотрена: 194 раза

Библиографическое описание:

Мельниченко А. А. Общественный договор как основа политической концепции Дж.Локка // Молодой ученый. — 2015. — №24. — С. 1182-1184. — URL https://moluch.ru/archive/104/22342/ (дата обращения: 04.02.2019).

Помимо теоретико-метологических исследований, Дж. Локк известен также как автор общественно-политической концепции. Особенно ярко она выражается в работе “Два трактата о правлении” (1679–1681 гг.), где Локк ставит перед собой две цели:

  1. опровергнуть учение о божественном и абсолютном праве монарха (концепция Р.Филмера) и создать теорию, которая сможет примирить свободу гражданина с политической властью;
  2. обосновать государственный строй, который соответствует человеческой природе.

В этой работе сосредоточенно внимание на теории абсолютизма феодального правления, исходящей из некоторых аспектов теории Т.Гоббса. Как и у Гоббса, ключевым понятием теории гражданского общества есть понятие природного права, в основе которого заложен природный закон. Государство Локк рассматривает как результат договора между людьми. Договор выступает единственным законным источником и основой политической власти: «Поскольку люди, по природе свободны, равны и независимы, то никто не может быть выведен из этого состояния и подчинен политической власти другого без своего собственного согласия. Единственный путь, посредством которого любой отказывается от своей естественной свободы и надевает на себя узы гражданского общества, — это соглашение с другими людьми об объединении в сообщество для того, чтобы удобно, благополучно и мирно совместно жить, спокойно пользуясь своей собственностью и находясь в большей безопасности, чем кто-либо, кто не является членом общества » [1].

По мнению Локка элементы социального договора являются началом для обозначения этики, морали и пути к счастью. Реализация общественного договора, в гражданском обществе предполагает природную равность людей общества. Локк говорит, что человеческий разум требует согласовывать свои интересы с интересами других людей. Но, недостатком естественного состояния является то, что отсутствует механизм, который бы обеспечил справедливое использование человеком своих естественных прав. Именно для создания такого механизма благоустройства жизни, надежного обеспечения свободы и собственности, — люди заключают социальный договор. То есть, создание государства — это, по мнению мыслителя, скорее акт разума, чем проявление крайней необходимости. Объединившись в политическое сообщество, люди отказываются от принадлежащего им ранее права самостоятельно обеспечивать выполнение законов природы в пользу государства, но они ни в коей мере не отказываются от своих естественных прав. Поэтому цель государства — общее благо. Политическая общность создается для того, чтобы лучше гарантировать свободу и возможность пользоваться своими естественными правами.

Поскольку общественный договор заключается ради лучшего обеспечения естественных прав, он наделяет власть четко определенными правами и обязанностями, которые она не должна превышать. Власть не может покушаться на неотчуждаемые права граждан. Среди которых одним из главных является право собственности, и любое посягательство (лишение части собственности, увеличение налогов) является проявлением деспотизма. Так же, неотъемлемым правом человека Локк считал свободу мысли, поскольку в сфере суждений каждый имеет абсолютную власть для себя.

Именно для предотвращения превышения государственной властью своих полномочий Локк разработал особый конституционный механизм. Важным компонентом в нем является принцип разделения властей и законность. Чтобы не допустить концентрации власти и злоупотребления ею, Локк предлагает не объединять законодательную и исполнительную власть и подчинить законодателя им же созданным законам, осуществляемым исполнительной властью: сам законодатель при создании закона не должен нарушать естественных законов. Это один из важнейших принципов Локка, и он оказал большое влияние на дальнейшую политическую и правовую мысль, стал одним из главных принципов правового государства.

Реализация главной цели политического сообщества, обеспечение свободы и соблюдения законности, по мнению Локка, требуют разграничения властных полномочий государства и разделения их между различными государственными органами. Локк относится к власти как к сложному механизму. Он различает: законодательную власть, которая должна принадлежать только общенациональном представительному органу — парламенту (он периодически собирается для принятия законов, но не вмешивается в их выполнение); исполнительную власть, которая должна принадлежать королю (который руководит воплощением законов в жизнь, назначает министров, судей и других должностных лиц); союзная или федеральная — это власть, ведающая вопросами войны, мира и отношений с другими государствами, осуществляют ее король и кабинет министров.

Важной гарантией обеспечения прав человека, чтобы не допустить злоупотребления со стороны власти, является расторжение народом договора с правительством. Сохранение такого средства, как чрезвычайной меры контроля над правительством со стороны народа, объясняется тем, что, вручая высокую, т. е. законодательную, власть, народ не лишается суверенитета. Народ может отстранять или изменять состав законодательного органа если законодательная власть действует вопреки делигированному ей доверию. Отсюда — право народа на восстание для восстановления нарушенной правительством свободы (восстание не может быть делом меньшинства). Признание этого права является дополнительной гарантией сохранения гражданского общества. Локк верил в здравый смысл суверенного народа и объявлял его единственным судьей в вопросе о том, действует ли власть в соответствии с выявленным ей доверием.

Итак, Локк сформировал политические принципы, которые легли в основу всех демократических правовых государств мира. Его можно считать основоположником либерализма и современного конституционализма, ведь радикальные теории естественного права повлияли на идеологию американской и французской революций.

  1. Д. Локк. Сочинения: В 3 т. — Т. 3. — М.: Мысль, 1988. С.143

Мы так не договаривались

Череда переделов собственности, которая продолжается в России с начала 1990-х годов, завязана на то, как устроена российская государственность и как у нас в стране формировался общественный договор. В конце 1980-х — начале 1990-х общественного договора у нас не было вовсе, внешним проявлением чего и стал распад государства, Советского Союза. Есть такое известное стихотворение Окуджавы: «Вселенский опыт говорит, / что погибают царства / не оттого, что тяжек быт / или страшны мытарства. / А погибают оттого / (и тем больней, чем дольше), / что люди царства своего / не уважают больше».

Этот надлом произошел, когда была исчерпана советская модель общественного договора. В СССР таких моделей было две, причем совершенно разные. В тоталитарном сталинском обществе был очень мощный механизм общественного договора: люди отдают практически все свои личные права, включая личную свободу, в обмен на возможность роста — личного роста и роста страны. При этом сам человек в результате может быть уничтожен или, скажем, увезен из столицы на Колыму, но таковы условия договора. В более позднее советское время общественный договор был принципиально иной: людям вернули права жизни и предложили социальные гарантии. Но в период с 1960-х по 1980-е годы эти гарантии выхолащивались: формально они росли, но фактического наполнения у них не было. В итоге контракт между советским государством и советским народом выветрился, как горная порода. Кухонные обсуждения ситуации в стране, вынесенные на съезд народных депутатов, показали, что договор не работает, люди не намерены его защищать. И потому великая империя без особых конвульсий сошла с исторической арены в 1991 году.

Разумеется, новое государство требовало нового общественного договора. Его фиксация произошла при принятии Конституции 1993 года, но кто заключал этот договор? Согласно теории общественного выбора, которую еще 30−40 лет назад разрабатывали Джеймс Бьюкенен и Гордон Таллок, конституционный договор — это сговор элит. Даже миллион граждан, не говоря уже о 150 миллионах, не в состоянии о чем бы то ни было непосредственно договориться. Поэтому изначально в заключении пакта участвуют небольшие, организованные и влиятельные группы, которые имеют разные взгляды и интересы. Этот пакт элит всегда выражается в некоем проекте конституции, который потом показывают народу. Будем считать, что граждане России одобрили такой договор на референдуме 1993 года. Но конституция была компромиссной, и при внимательном прочтении хорошо заметен ее пограничный характер: Россия одновременно либеральное государство и социальное, с разделением властей и суперпрезидентской властью.

В принципе проект был вполне работоспособен — вопрос был в том, смогут ли президент, правительство, парламент дальше организовать такое применение этой конституции, чтобы условия компромисса были выполнены, чтобы были обеспечены не только свободы, но и общественные блага, которыми для постсоветского населения были, прежде всего, доступ к образованию и здравоохранению. Но дальше оказалось, что практически все 1990-е годы общественного договора в России не было. По теории общественного выбора, социальный контракт существует на двух уровнях: во‑первых, конституционный договор о распределении прав и свобод, который решает, как устроено государство, как принимаются решения, как устанавливаются налоги; во‑вторых, постконституционный договор, который устанавливает, какие общественные блага должны производиться, и меняется от одного политического цикла к другому. Постконституционный договор сложиться не мог — именно поэтому страну так лихорадило, и она проходила кризис за кризисом, сначала политический, потом экономический. Фактически столкнулись две идеи: одна из них шла от президента и формулировалась как «свобода в обмен на поддержку», а другая шла от большинства в парламенте и формулировалась как «социальные блага в обмен на поддержку». Две группы «расщепили» статьи конституции о либеральном и социальном государстве и находились в непрерывной конкуренции. Результатом этой конкуренции было то, что по принятым на себя обязательствам государство было, несомненно, социальным. Либералы, которые контролировали президентскую власть, и коммунистическая оппозиция, которая контролировала парламент, принимали на себя все больше и больше нереалистичных обязательств. А общественные блага при этом не производились: образование проседало, здравоохранение проседало, доступность того и другого падала. Вместе с этим наступало естественное разочарование в демократии. Сколько раз можно провести своего избирателя? Ну два избирательных цикла, ну три. Фактически произошло очередное выхолащивание общественного договора, и тогда возникла формула, с которой часть ельцинской элиты шла на выборы вместе с Владимиром Путиным: «налоги в обмен на порядок».

Это было начало формирования постконституционного договора, которое было зафиксировано в преамбуле программы Грефа, то есть программы реформ первого путинского срока. Думаю, для того времени формула была вполне востребованная — после революции всегда появляется запрос на порядок, под которым, в принципе, понимают безопасность и правосудие. Кое-что для того, чтобы порядок был налажен, делалось: Путин убирал феодальные барьеры между губерниями, пытался убрать административный барьер для бизнеса в виде чиновников. Одновременно, между прочим, рос уровень реального налогообложения, и вовсе не из-за кампании «заплати налоги и спи спокойно». Налоги — это плата за общественные блага. А «заплати налоги и спи спокойно» — это типичный лозунг стационарного бандита, который понимает налоги как ренту: «Ты нам ренту заплатил — и мы отвязались». Мы тогда у себя в институте даже сделали майки, которые пользовались большой популярностью: «Я плачу налоги — а что взамен?» Потому что взамен-то требовались те самые общественные блага в виде правосудия и безопасности. Не получилось. После конфликта вокруг ЮКОСа оказалось, что, если действительно наводить правопорядок, чужое захватывать будет нельзя — у тебя его отнимут по суду. Значит, с точки зрения новых голодных групп, наладить правопорядок нельзя. С безопасностью тоже не получилось — Беслан показал, что государство не справляется с этой задачей.

Но именно после Беслана соцопросы свидетельствовали о том, что за безопасность люди готовы отдавать личные свободы. В этот момент, в 2003−2004 годах, произошел пересмотр общественного договора. Новый договор носил не столько политический, сколько символический, идеологический характер. «Пакет Путина» (отмена губернаторских выборов, реформа избирательного законодательства) основывался уже на другом размене: вы нам свои политические права (вы их депонируете, ими не пользуетесь), а мы вам — экономическую стабильность. И обе стороны — во всяком случае, до кризиса — выполняли договор. Соцопросы показывали, что большая часть населения России была против отмены губернаторских выборов, однако смирилась с этим. В то же время в 2004 году реальные доходы населения выросли на 11% и продолжали расти в дальнейшем.

Проблема в том, что стабильность и порядок — это очень разные вещи. Правопорядок предполагает предсказуемость, а в условиях 2003−2008 годов никакой предсказуемости у нас не было, потому что было непонятно, почему один сидит в тюрьме, а другой, точно такой же, — нет. Единственное правило: моим друзьям — все, моим врагам — закон. В тучные годы в России действовал общественный договор о стагнации, о застое, и именно поэтому у нас не произошло ни диверсификации, ни модернизации. Голодные группы, заинтересованные в разделе активов, размывают правила и каждый раз возвращают игру к исходной точке.

В новейшей истории России их было не так много: первое поколение голодных групп появилось в начале 1990-х, второе — в начале 2000-х. Возникает естественный вопрос: а откуда они берутся и будут ли появляться снова?

Нельзя считать, что новые голодные группы возникают автоматически, как чертик из табакерки. Разумеется, люди, которые хотели бы получить большой кусок пирога и при этом связаны с первыми лицами государства, существуют всегда. Но из этого совершенно не следует, что всегда будут появляться новые влиятельные группы, которые способны участвовать в полномасштабной дележке активов. Они должны быть достаточно массовыми и консолидированными — например, должны представлять определенные корпорации (скажем, специальные службы) или большие города. При этом ресурс корпораций и городов исчерпаем — скажем, сделать еще один призыв во власть из Питера, я думаю, практически невозможно. Город дважды сбросил десанты в Москву — в начале 1990-х и в начале 2000-х, — и все, кто хотел оттуда передвинуться, уже передвинулись, остались только те, кто либо не может, либо принципиально не хочет этого делать. Чтобы появились новые голодные группы, нужно, чтобы появились новые корпорации или города, способные дать большие массы людей — минимум 500 управленцев, которых можно расставить на самых разных позициях.

Сейчас в России, пожалуй, осталась только одна корпорация, которая не участвовала в карусели власти и может произвести новую голодную группу. В 2008 году было проведено знаменитое исследование российской элиты под руководством Михаила Афанасьева. Когда обсуждались результаты этого исследования, известный социолог, математик, глава фонда «Индем» Георгий Сатаров сказал на публичном обсуждении: «Если бы я по-прежнему был помощником президента, то, обработав результаты этого исследования, я бы немедленно позвонил президенту и сказал: у нас с вами проблема — это военные».

Военные — весьма амбициозная группа, которая категорически недовольна своим положением. Причем исследование Афанасьева было проведено еще до грузинской кампании, а ведь понятно, насколько сильно успешная война могла поднять самооценку военных. У людей во власти сейчас есть два варианта: искать способы расколоть эту группу или пойти с ней на сделку и дать возможность участвовать в дележе активов. Судя по тому, как развивается военная реформа, выбран все же первый вариант — раскол военных.

Однако вероятность попадания новых голодных групп в процесс раздела активов зависит от устройства власти. Почему в 1990-е годы это было сложно, а в начале 2000-х оказалось намного проще? Когда реально действует разделение властей, для того, чтобы добраться до ресурсов, мало просто сгруппироваться вокруг главы государства — вам нужно каким-то образом пробиться в правительство, которое не вполне контролируется президентом, потому что вынуждено оглядываться на парламент. Потом вы наткнетесь на границы закона о бюджете или какие-нибудь законодательные ограничения, и вам будет нужна поддержка в Госдуме, где полно других лоббистов. Затем вы столкнетесь с интересами губернаторов и их представителей в Совете Федерации. Короче говоря, это бег со многими препятствиями — нужно перепрыгивать очень много барьеров. А вот если вы свернули все это разделение властей в один комок — то, что у нас называется «консолидацией российской государственности», в этом случае, добравшись до его центра, то есть до фигуры президента, вы уже решили все свои проблемы.

С одной стороны, шанс появления новых голодных групп падает — откуда им взяться? Но с другой стороны, он совсем не нулевой, потому что в России сейчас все очень просто с барьерами. В отсутствии нормальной системы разделения властей доступ к первому лицу автоматически означает пропуск к переделу активов.

При этом общественный договор середины 2000-х стремительно исчерпывает себя. Путинская формула «политические свободы в обмен на экономическую стабильность» может реализовываться, пока у государства есть резервы. В 2009 году дали денег бюджетникам, обещали деньги пенсионерам. Но значительно наращивать объемы финансирования бюджетной сферы в 2010 году уже не получается, собственных резервов на это не хватает. Пока путинский договор жив, но его придется переформулировать по одной из двух причин. Либо потому, что кончатся ресурсы его поддержания, либо потому, что всерьез заниматься модернизацией в условиях консервирующего договора, который обеспечивает застой, невозможно. Многие кросскультурные исследования, скажем, Мичиганской школы, показывают, что модернизация происходит там, где доминируют ценности самореализации, самовыражения. Там, где доминируют ценности безопасности и выживания, хорошо строить огромные заводы и иметь авторитарный режим.

Речь идет о так называемых надконституционных ценностях, неформальных правилах, которые оказываются сильнее любых правил формальных и выражением которых, по большому счету, и является общественный договор. В теории все более или менее понятно, но как их обнаружить? В первой половине 1990-х в Вашингтоне была экономическая конференция, и американский профессор делал доклад, смысл которого сводился к тому, что есть три кита, на которых основывается любая успешная экономика: индивидуальная свобода, частная собственность и конкуренция. После доклада мы стоим в кулуарах с немцами, и они говорят: «Нет, ну конечно, индивидуальная свобода — это правильно, про конкуренцию тоже все верно, но ведь еще же нужен Ordnung, организованность нужна». Я отхожу от немцев к англичанам, рассказываю, что сказали немцы, — англичане смеются: «Ну конечно, немцы вспомнили про Ordnung, хотя на самом деле нужно говорить об индивидуальной свободе, о частной собственности и о традициях». Я говорю: «Слушайте, господа, вы владели самой большой империей в истории человечества. Вы мне сами скажете, как индийский или китайский экономист ответит на вопрос об этих трех китах?» Они говорят: «Александр, а как ответит русский экономист?» Я ушел думать — и думаю до сих пор.

Российские надконституциональные ценности пока не выявлены. Как это сделать? Очень часто подобные шаблоны можно обнаружить, например, в преамбулах конституций. И французы, и американцы — либеральные нации, но у них по‑разному формулируются эти вещи. Если во Франции это «свобода, равенство, братство», то в Америке человек обладает правом на «свободу, собственность и стремление к счастью». Причем это не просто фраза, которую написал какой-то умник два века назад, а теперь ее повторяют в школах. Этот шаблон действует в реальной жизни. Я уже рассказывал про ситуацию в американском штате Калифорния, который в самом начале своей истории, в середине XIX века, почти 20 лет прожил без государства (см. номер Esquire за январь 2010 года). Там вроде бы не действовала конституция Соединенных Штатов, декларация независимости, но там действовали две системы раздела найденного золотого песка — долевая, если старатели действовали вместе, и поземельная, если каждый столбил собственный участок. Так вот, даже при долевой системе, если кто-нибудь из старателей находил самородок, он не поступал в раздел. Почему? Потому что каждый американец имеет право на счастье. Он же слиток нашел! Никакие системы регистрации прав здесь уже не действуют, в силу вступают надконституционные ценности.

Можно попробовать почитать преамбулу к нашей конституции. Между прочим, там записано примерно следующее: ценности, которые разделяли наши предки, а именно ценности добра и справедливости, мы дополняем ценностями современной демократии. То есть какое-то рассуждение в конституции есть, нужно только посмотреть, насколько оно соответствует российским реалиям. Но существует также некоторое количество косвенных методов — например, о надконституционных ценностях очень многое могут сказать язык и игры.

Другие публикации:  Нотариус в Жулебино

Когда американские друзья как-то раз затянули меня смотреть бейсбол, мне он показался игрой дико занудной. И вот я сидел несколько часов, смотрел на это все — и вдруг понял, что бейсбол прекрасно иллюстрирует американские надконституционные ценности: там каждый имеет возможность сыграть и имеет шанс выиграть. После этого я стал спрашивать наших бизнесменов и студентов, какая игра выражает российские ценности? Ответы были самые разные. Одни говорили: стенка на стенку, что правда, возьмите хотя бы «Песню про купца Калашникова». Другие говорили: прятки, что тоже не лишено оснований.

Если же говорить о языке, то в первую очередь нужно обращать внимание на слова, которые очень трудно перевести с русского. Например, слово «государство» (см. прошлый номер Esquire) или слово «воля», которое имеет полный спектр значений от делания чего угодно до не делания вообще ничего или от неограниченной свободы до решения первого лица выстроить всех в ряд и посносить им головы. Слово «воля» в известном смысле является предметом национального консенсуса.

При этом некоторых ценностей нам катастрофически не хватает. Например, у нас все отлично с креативностью, предложением нестандартных решений, но очень плохо — с технологичностью. Однако в основе этой проблемы лежит то, что в России не является ценностью закон. Есть такое представление: когда законы будут хорошими, мы их будем соблюдать. Нет, дорогие мои, если вы не умеете уважать закон вне зависимости от его качества, это бесполезно. Пока закон не возведен в ценность, самый обычный технологический стандарт будет презираться, как дурацкий, — «я придумаю лучше». Очень может быть, что человек действительно придумает лучше, но смысл стандарта заключается в его универсальности, в том, что все болты подходят ко всем гайкам. Технологичность становится ценностью, когда возводится в ценность закон, потому что это две стороны одной медали: в одном случае набор технических норм, в другом — общественных.

Юрий Лотман говорил о том, что архетип нашей культуры — это не договор, а вручение себя. И действительно, договороспособность в России воспринимается как безусловная слабость. Все наши политики — не только правящие, но и оппозиционные — исходят из установки: если ты стремишься договориться, значит, у тебя ничего нет. На мой взгляд, это абсолютно трагическая вещь. До тех пор, пока договороспособность будет восприниматься как слабость, рассыпанность, расточенность социального капитала будет нормой, отсутствие коллективного действия будет нормой, скандал на последней фазе общения между оппозиционными политиками будет нормой, авторитарная власть будет нормой.

Общественный договор

Политика. Толковый словарь. — М.: «ИНФРА-М», Издательство «Весь Мир». Д. Андерхилл, С. Барретт, П. Бернелл, П. Бернем, и др. Общая редакция: д.э.н. Осадчая И.М. . 2001 .

Политология. Словарь. — М: РГУ . В.Н. Коновалов . 2010 .

Политическая наука: Словарь-справочник . сост. проф пол наук Санжаревский И.И. . 2010 .

Политология. Словарь. — РГУ . В.Н. Коновалов . 2010 .

Смотреть что такое «Общественный договор» в других словарях:

ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДОГОВОР — см. Государство. Философский энциклопедический словарь. 2010. ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДОГОВОР понятие бурж. социологич. учений 17 – нач … Философская энциклопедия

«ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДОГОВОР» — филос. и юридич. доктрина, объясняющая возникновение гос. власти соглашением между людьми, вынужденными перейти от необеспеченного защитой естеств. состояния к состоянию гражданскому. Некоторые идеи о договорном происхождении… … Философская энциклопедия

Общественный договор — (social contract), филос. и юрид. теория, согласно к рой люди первоначально жили в естеств. состоянии (т.е. без законодательства и верховной власти), затем для обеспечения безопасности заключили между собой договор и создали гос во; при этом… … Всемирная история

Общественный договор — (англ. common agreement) понятие, встречавшееся еще у античных и средневековых мыслителей при попытках решения вопроса о сущности и происхождении государства; они приходили к выводу, что государство возникло в результате добровольного соглашения… … Энциклопедия права

ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДОГОВОР — теория происхождения государства, выдвинута голландским ученым Г. Гроцием, а также Т. Гоббсом, Д. Дидро, Ж. Ж. Руссо и др. Сторонники О. д. считали, что государство возникло в результате договора между людьми, в котором предусматривало… … Юридический словарь

ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДОГОВОР — теория происхождения государства, выдвинутая голландским ученым Г. Гроцием и особо распространенная в 18 19 вв.. Сторонники общественного договора Гоббс, Д. Дидро, Ж. Ж. Руссо и др. считали, что государство возникло в результате договора между… … Большой Энциклопедический словарь

Общественный договор — ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДОГОВОР, теория происхождения государства, выдвинутая голландским учёным Г. Гроцием и разрабатывавшаяся Т. Гоббсом, Д. Дидро, Ж.Ж. Руссо и др. Сторонники общественного договора считали, что государство возникло в результате договора… … Иллюстрированный энциклопедический словарь

ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДОГОВОР — теория происхождения государства, выдвинутая Гуго Гроцием, а тж. Томасом Гоббсом, Дени Дидро, Жан Жаком Руссо и другими учеными. Сторонники теории О.д. считали, что государство возникло в результате договора между людьми, в котором… … Юридическая энциклопедия

Общественный договор — Для улучшения этой статьи желательно?: Найти и оформить в виде сносок ссылки на авторитетные источники, подтверждающие написанное. Добавить иллюстрации. Переработать оформление в соответствии с пр … Википедия

ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДОГОВОР — (SOCIAL CONTRACT) Теория общественного договора предлагает объяснение происхождения взаимных обязанностей и прав в обществе и их обязывающей силы. Т. Гоббс в «Левиафане» (Hobbes, 1651) утверждал, что в досоциальном «природном состоянии» люди… … Социологический словарь

Общественный договор: взгляд из 2009 года

Мы публикуем полную стенограмму лекции известного экономиста и общественного деятеля, президента Института национального проекта “Общественный договор”, зав. кафедрой прикладной институциональной экономики Экономического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, президента Ассоциации независимых аналитических центров экономического анализа (АНЦЭА), члена Совета по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человека, профессора Александра Аузана, прочитанной 14 мая 2009 года в клубе — литературном кафе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции Полит.ру».

Александр Александрович Аузан в 1979 окончил Экономический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. Научная специализация – институциональная экономика. Автор более 100 научных работ, в т.ч. двух монографий и университетского учебника по институциональной экономике. В конце 1980- годов Аузан стал одним из инициаторов создания обществ по защите прав потребителей. В 1992-2002 был президентом Международной Конфедерации обществ потребителей (КонфОП). с 2002 Председатель Высшего координационного совета КонфОП. В начале 90-х гг. стал одним из инициаторов создания кредитных потребительских кооперативов граждан (кредитных союзов). В 1994-1996 был первым председателем Совета Лиги кредитных союзов.

Добрый вечер, уважаемые друзья. Вообще-то я должен сидеть тихий и счастливый по поводу того, что общественный договор, про который я говорю 10 лет, попал в повестку дня. Я считаю, что это действительно хорошо, поскольку переводит разговор в другую колею (не по поводу «люблю демократию, привержен идеям»). Разговор начинается про субъектов, спрос и предложение, издержки и выводы – это более богатый и точный инструментарий.

Поражает разнообразие мнений, которые по поводу общественного договора высказываются в последние пару-тройку месяцев. И про Великий договор, который со времени Дикого Поля существует в России. И про то, что нужно было из кармана на встрече с Медведевым достать наконец-то текст договора и положить перед Президентом. И про то, что нужен пакт Монклоа, может быть, в виде круглого стола — то ли с системной, то ли с бессистемной оппозицией. Когда существует такой разброс, возникает подозрение, что определения неточны. Когда речь заходит об определенности высказываний, я всегда вспоминаю старый советский анекдот про то, как человек поймал золотую рыбку и загадывает три желания. Говорит: «Во-первых, хочу хромовые сапоги, во-вторых, атласную рубаху, в-третьих, хочу быть Героем Советского Союза». И оказался человек в тот же миг в хромовых сапогах, в атласной рубахе с двумя гранатами против трех немецких танков.

Я в каком-то смысле в положении этого персонажа. Потому что, высказывая в декабре прогнозные суждения про судьбу в условиях кризиса текущего общественного договора в России, я не рвался в герои и не намерен был становиться объектом танковых атак. Но так получилось. История складывалась примерно следующим образом. В декабре 2008-го года на итоговой пресс-конференции Института современного развития, когда мы говорили о разных наших выводах, заключениях и прогнозах, я действительно сказал: прежняя формула договора, на которой 5 лет стоял политический режим — «лояльность в обмен на стабильность», — невыполнима в условиях кризиса, который будет не столько острым, сколько длинным. Этот тезис высказывали и развивали разные авторы — Игорь Юргенс, Евгений Гонтмахер, Дмитрий Тренин, Андрей Колесников, Андрей Пионтковский. Грянуло в начале марта. На форуме «2020» Владислав Сурков резким образом высказался против того, что великую нацию представляют как Исава, который продал первородство за чечевичную похлебку нефтедолларов, что это соблазнительно простая теория, чтобы быть верной. Дальше началось странное. После этого высказывания ко мне пришли журналисты, в том числе Сергей Митрофанов, который взял у меня интервью, выяснив, что я могу сказать по этому поводу. Неделя проходит, вторая – нету интервью. А потом выясняется, что его не пускают. Я совершенно не сожалею о том интервью, потому что гораздо лучше был памфлет, который написал Митрофанов и опубликовал в Либерти.ру. «Вход в интригу – выход в две», когда он изобразил эту ситуацию в терминах «Трех мушкетеров» и закончил тем, что он, Сергей Митрофанов, согласен, что Сурков – замечательный Ришелье при дворе нашего короля Людовика, сами понимаете, Тринадцатого, и умнейший человек. Но нельзя ли уважаемому кардиналу издать эдикт для служебного пользования, который объяснил бы гвардейцам, что без дискуссии об идеях, если будут истребляться сами идеи и, возможно, их носители, идеи самого кардинала тоже не выживут.

С тех пор я всюду стал говорить об общественном договоре: на научных конференциях, на встречах с журналистами. И, мне кажется, настало время обобщить подход, что я сегодня и попробую сделать.

Начнем с определений. Общественный договор вообще-то – это не бумажка, которую нужно положить на стол Президенту. Это обмен ожиданиями по поводу основных прав собственности и свободы, общественных благ и, тем самым, характера и структуры государства. Отсюда понятно, что, с одной стороны, не могу я никак отреагировать на суждение: «вам отказали в заключении нового договора!» А кто может отказать, когда речь идет об обмене ожиданиями? Конечно, позиция власти здесь существенна, поскольку это одна из сторон, к которой обращены ожидания. Но мы-то говорим о неизбежном дрейфе ожиданий других субъектов. Я понимаю, что спор неизбежен. Ведь общественный договор – это не только удобный, на мой взгляд, инструментарий. Это еще и вопрос о легитимности государства. Поэтому люди, которые по роду своей деятельности это государство защищают, — для них это очень больной вопрос. Они должны высказываться по этому вопросу. Но и такие, как я, которые занимаются вопросами общественно-экономического развития, тоже не имеют возможности отступать. Потому что общественный договор ведь воздействует не только на легитимность, но и на эффективность развития.

Как раз накануне всемирного экономического кризиса вышел доклад комиссии по экономическому росту Всемирного Банка. Это была довольно интересная комиссия, где собрали некоторое количество бывших президентов и премьеров и некоторое количество видных экономистов. И они исследовали динамику 13-ти стран за 25 лет — тех стран, которые показали среднегодовой темп роста не ниже 8-ми процентов. В выводах, которые сделала Комиссия, названы пять факторов, общих для всех этих стран. Некоторые не были неожиданными — вроде макроэкономической стабильности и преимущественно рыночных способов распределения ресурсов, вложений в человеческий капитал. А вот один оказался, может быть, неожиданным. Выяснилось, что все эти страны отличаются общей чертой – там есть отчетливый общенациональный консенсус по поводу долгосрочных целей развития и издержек, инвестиций в такое развитие, — например, высокой нормы накопления. С этой точки зрения та формула договора, которая существовала последние пять лет в России, вряд ли может похвастаться результативностью. Потому что норма накопления 19-20%, которые обеспечивала Россия в последние пять лет, резко отличается от 30% в Индии, 40% в Китае. Так и за пределами БРИК можно оказаться!

Для нас этот спор неизбежен, так же как и для тех, кто озабочен легитимностью государства. Давайте разберемся с аргументами. О чем идет спор? О том, что исчерпание контракта, сложившегося в определенный политический цикл, означает необходимость изменения политических институтов. Или не означает, если контракт не исчерпан, имеет резервы, имеет серьезные корни, источники. Поэтому речь пойдет о соображениях и возражениях, которые были высказаны в связи с тем, что этот «путинский» контракт есть продолжение реализации Великого договора, который существует в России много веков. О соображениях, что, может быть, вообще неправильно говорить о контракте определенного политического цикла. Ведь есть Конституция Российской Федерации как общественный договор. О соображении, что мы вообще неправильно понимаем, как устроен этот путинский договор. Потому что начался он не в 2003-м, а в 2000-м. И он про порядок и, в этом смысле, имеет серьезные резервы и возможности. Я пройдусь по этим вопросам и попытаюсь заглянуть немного дальше, попытаюсь увидеть развилку дорог.

Начнем с идеи Великого договора. Дмитрий Орлов, историк и политолог, полагает, что еще во времена становления Русского государства под давлением враждебных сил — Литвы, Орды — сложился вертикальный контракт с закрепощенным служилым сословием, и, в общем, он пронизывает всю российскую историю. Когда ему следовали, Россия была сильна, когда либерализировали, она распадалась. Сомнительны некоторые исторические аргументы. Московское Царство распалось после огромного либерализма Ивана Грозного, а Николай Кровавый тоже как-то. Но вопрос не в этом. В контраргументах нашим ненапечатанным идеям содержались мысли, что горизонтальный контракт – это скорее западноевропейский, идет от шведских общин, а в России этого не было. Горизонтальный контракт — как Локк писал, когда граждане договорились о том, что им нужно между собой, а уже потом они определяют, что им нужно от государства, — а не когда граждане не могут договориться и все за них заранее решает государство, потому что больше некому (это по Гоббсу).

Является ли социальный контракт этногеографически определенным? Есть очень слабые признаки, которые показывают, что в больших странах ценности государства несколько выше, чем в малых. Но замечу, что страны с большой территорией, такие как Индия, Канада, Австралия демонстрируют совсем другую структуру взаимных ожиданий, чем Россия. Поэтому размер и плотность населения здесь не настолько важны. О Западной Европе — а что, во Франции, во времена Людовика Тринадцатого, был горизонтальный контракт? А в Германии 70 лет назад был контракт, идущий от шведских общин? Похоже, что эти схемы могут переходить друг в друга.

Я хотел бы сразу рассчитаться и с противоположенным взглядом, оптимистическим, который связывает это с историческими фазами, мол, везде когда-то был вертикальный контракт, а потом развитие истории, экономики выводит к горизонтальному контракту. Нет такой исторической закономерности, что все идут к горизонтальному контракту.

Когда мы начинаем смотреть на сравнительную эффективность разных типов общественного договора, то не хватает статистических данных, чтобы утверждать, что демократии, основанные на горизонтальном контракте, дают больший экономический эффект. Статистика позволяет сказать, что страны, где политическая система основана на горизонтальном контракте, дают большую устойчивость развития, с меньшими издержками преодолевают обычные кризисы. Но такого, чтобы они были заведомо эффективнее, – нет. Мои коллеги по кафедре институциональной экономики в МГУ недавно посчитали, как за 50 лет двигались индексы, характеризующие распространение свободы, доли горизонтального контракта. У них получилось, что происходит очень слабое расширение зоны свободы за 50 лет. Мария Липман, политолог из Карнеги, высказалась еще жестче: она сравнила проблемы развитых демократий с феноменом блондинов — они живут неплохо, но их все меньше. Автоматического превращения одного контракта в другой не происходит, хотя не происходит и того, что общности живут по 500 лет с одним контрактом.

Факторы сложнее. Можно ли все-таки сказать, что влияет на формирование контракта? Можно попробовать. Нет ведь такого, что висят два костюма и выбирают либо парламентский пиджак, либо военный мундир, а третьего не дано. Все не так. В одной Европе наблюдается колоссальное разнообразие социальных контрактов. Дело в том, что социальный контракт – это обмен ожиданиями не только по поводу прав собственности и свободы, но и по поводу производства общественных благ. А с ним все оказалось и сложнее и проще, чем много лет считали экономисты и философы. Лет 200-300 считалось, что общественные блага производит государство, что государство — это такая естественная монополия по производству общественных благ. Этот взгляд рухнул буквально в последние 20-30 лет. Стали смотреть, кто их реально производит. Я часто ссылаюсь на прекрасную работу Рональда Коуза, который положил этому начало статьей «Маяк в экономической теории», где он показывает, что не правительство строило в Англии маяки. Их строили ассоциации судовладельцев, местные сообщества и т. д. Хайек показал, что не выжили бумажно-денежные системы, которые создавались государством, а мы пользуемся теми системами, которые рождены бизнесом в качестве системы частных расписок. Есть исследования по полицейской службе. Система национального сыска была создана частным агентством Пинкертона на рубеже ХIХ-ХХ вв. Пожарная охрана может быть добровольной, страховой и государственной.

Нет предопределенности. Оказывается, что общественные и коллективные блага могут производить очень разные субъекты. Высокая доля государства в Скандинавии совсем не означает, что конкретным производством благ занимается государство. Это может быть использование более дешевой налоговой машины, чтобы общественные организации и объединения производили общественные и коллективные блага. То же и в Нидерландах, где 17% ВВП производит некоммерческий сектор. Выбор схемы зависит от многих факторов: структуры населения, уровня доверия и т. д. Но основа разнообразия в этом. Получается, что кроме «двух костюмов» есть очень разные по периодам и странам схемы, которые связаны с тем, какие общественные блага нужны и что люди реально могут сделать сами, а для чего им нужно государство. Поэтому спрос на государство — производная от спроса на общественные блага и от способности производить их без государства. А предложение государства? Оно определяется частным выгодами и издержками тех групп, которые осуществляют эти функции государства. Причем это относится как к горизонтальному, так и к вертикальному контракту.

Две недели назад на Украине замечательный украинский экономист, академик Валерий Михайлович Геец объяснял, как в демократической Украине идет расшатывание бюджетов, потому что каждое новое правительство говорит: «Вы правы, что надо делать секвестр бюджета, но у нас через полгода выборы, поэтому мы будем наращивать обязательства». Это частные интересы и выгоды групп, которые доминируют в политической системе. А я ему рассказывал о том, как это происходит у нас, в антикризисной политике. В системе вертикального контракта тоже есть издержки и выгоды групп. Только здесь группы борются не за электоральный ресурс, а за вполне ощутимые материальные активы. В результате чего в антикризисной программе провозглашается поддержка малого и среднего бизнеса, а реализуется поддержка государственных и крупных частных компаний. Поэтому нет в мире совершенства! Но выбор есть.

Эти факторы, которые воздействуют на спрос и предложение, дают результат — причем, как правило, не оптимальный. Дуглас Норт давно доказал, что ни одно государство не может ввести оптимальную налоговую систему, потом что оптимальная для развития общества и экономики система не оптимальна для чиновников, для которых важны издержки сбора налогов, контроля и т. д. А после этого Джон Харшаньи аргументировал, почему люди принимают такие системы. Он показал, что при низкой склонности к риску люди предпочитают избежать беды. И принимают не лучшую, но приемлемую систему. Оптимальность нигде не достигается. Мы нигде не найдем совершенства – даже в идеальных планах конституционного устройства.

Конституция как договор — это очень уместная постановка вопроса, о которой несколько раз напоминал Президент Медведев. Есть основная структура правил, которая определяется конституциями. Только не надо тут тревожить прах Руссо. Все очень любят сразу вспоминать о Руссо, когда речь заходит об общественном договоре. Почему не надо тревожить его прах? Он представлял себе дело так: человек, который прекрасен, бесконечно умен и свободолюбив, когда его лишают всяких ограничений и подавлений, договаривается о том, какие права он делегирует государству и отнимает права у государства (вплоть до права на восстание против тирании), если этот договор нарушается. Очень хорошая схема. Только из нее нехорошее получилось. Получилась из реализации такого понимания кровавая каша якобинского террора и мерзости директории. Что тут не сработало?

Есть ведь и другие философские подходы к конституции, кроме подхода французских просветителей. Отцы американской Конституции полагали, что, наоборот, человек несовершенен. И поэтому конституционный договор должен учитывать его несовершенство. Отцы американской Конституции оказались ближе к взгляду, который исповедует, скажем, новая институциональная экономическая теория. Главное во взгляде на человека, о чем говорят современные неоинституциалисты, — это две вещи. Первое: люди не боги, они не всеведущи, не обладают безграничным доступом к информации и способностью к ее переработке. Второе. Люди не ангелы и совершенно не обязательно будут вести себя благотворно. Есть ограниченная рациональность и есть оппортунистическое поведение.

Герберт Саймон, автор теории ограниченной рациональности, показывал на простом примере, как она работает. Он говорил, что когда человек выбирает себе супруга, он совсем не ведет себя как рационально-максимизирующий субъект. Он не собирает данные о 3 млрд. особей для анализа. Как он поступает? Он проводит несколько случайных испытаний, дальше устанавливается уровень притязаний — и первая же персона, соответствующая этому уровню, становится тем, с кем заключается брак на небесах. Так и в политической системе. Там совсем не обязательно происходит оптимальный выбор. Идут случайные испытания, устанавливаются притязания. А если говорить о выборе не людей, а решений, то и там тоже совсем не обязательно сверкание мудрости.

Еще тяжелее со вторым признаком, с оппортунистическим поведением. Потому что люди склонны и демократию, и авторитаризм, и любое конституционное устройство использовать согласно девизу: совсем не обязательно вкладывать, чтобы нечто получить. Исходя из этого, разговор о конституционном договоре должен получить иную постановку. В теории он ее получил: в книге Джеймса Бьюкенена и Гордона Таллока «Расчет согласия» авторы утверждали, что социальный контракт двухуровневый. Есть конституционный договор, и есть постконституционный. Конституционный — про структуру прав личности и собственности. А постконституционный — про производство общественных благ в обмен на налоги. Это довольно сложное устройство.

Конституционный договор — это договор элит, пакт. И другим путем он не может возникнуть ввиду того, что люди – не боги и не ангелы. Ввиду ограниченной рациональности. Поэтому любая конституция есть предложение общественного договора со стороны элит — гражданам. В том числе и российская Конституция 1993-го года. В чем состояло предложение? В том, что есть традиции и ценности добра и справедливости, которые должны быть дополнены новыми ценностями демократического государства. Это не только либеральные ценности, но и социальное государство (7 статья), разделение властей и федерализм. Соответствовало ли это предложение ожиданиям, реальному спросу? Я подозреваю, что да. Но оно не реализовалось. Почему? Для решения проблемы оппортунистического поведения важно то, что происходит с производством общественных благ и вкладом людей в работу демократии. Казалось бы, Конституция и налоги – очень далекие вопросы. А я бы сказал, что именно проблема налогов и является роковой для конституционного устройства. Почему? Налоги – штука неприятная. Но они структурируют действия самых разных субъектов (ведь оппортунистически себя ведет не только избиратель, но и выборный представитель), налог заставляет человека понимать, что бесплатных благ не бывает. Вы хотите больше общественных благ — значит, нужно больше платить. А заплатив, человек начинает требовать и говорить: «Где?» Начинает возникать система ограничений. У нас в реализации конституционного «предложения» она практически не возникла.

Другие публикации:  Перечисление единовременного пособия

Даже тот подоходный налог, который мы платим, платим не мы. Налоговым агентом является работодатель. Вот за квартиру мы платим. И у нас возникает вопрос: «Горячей воды не было три дня. И я за воду столько платить не буду!» А с налогами у нас не возникает такого вопроса. Я понимаю трудности молодой государственности, которая боялась потревожить своего избирателя, проиграть политическую конкуренцию. В итоге мы получили то, что и должны были получить. А именно: мы получили беднеюшее население с подорванным воспроизводством человеческого капитала. И с нормальным для такого, как говорят в теории, «медианного избирателя» поведением, когда он не может платить за общественные блага – и не платит за них: «Мне нужно больше бесплатных общественных благ. Образование и здравоохранение, потому что мы к этому привыкли. Общественный транспорт, потому что мы обеднели».

Это звучит вполне резонно, но нет пределов запросу на бесплатные блага в демократической стране при отсутствии реальных налогов для граждан. Это относится ко всем гражданам, не только к нашим. Итальянские туристы, которые приезжали в Москву на Олимпиаду 1980-го года, мучили переводчиков вопросом: «Вы демократическая страна?» «Конечно!» — отвечали переводчики. «Тогда почему у вас такие высокие цены на женщин? В демократической стране женщины должны быть доступны народу!»

Но ведь такое поведение избирателей имеет самые тяжелые последствия для политического выбора. Ценность голоса невысока, а популистские обещания по определению будут приниматься, потому что они означают, что от избирателя не потребуется никаких дополнительных усилий. На рынке начинается конкуренция популистских обещаний и денежных мешков. Дальше появляется административный ресурс, который хочет навести порядок. И по этой цепочке мы двигались: через конституционный кризис 95-96 гг., который решался путем вторжения денежных мешков на выборы, последующей атакой административного ресурса, победившего в 2003-2004 годах. И что получили?

В ходе консолидации государства происходило падение эффективности, связанное с нивелированием разделения властей, федерализма — начался ухудшающийся отбор в госаппарате. А далее возникла тяжелейшая проблема преемственности. При разделении властей проигравшим и победителям есть, где рассесться. А если у вас нет веток на этом дереве? Возникает сложная двухголовая структура с не очень понятным разделением полномочий. И в конце концов в ходе конституционного кризиса 2007-2008 гг. принципиальные вещи в Конституции вроде бы не меняются. А потом в конце 2008-го года происходят изменения. И Президент Медведев говорит, что Конституция – это общественный договор, который можно и поменять. Что поменяли? Поменяли договор элит. Возникло то, что Левада в последней своей работе назвал «эрзац-элиты»; с ними и договорились, что «мы усилим положение этих элит, продлевая сроки и давая большие возможности». А как быть с самими конституционными институтами? Я считаю, что заинтересованность обоих руководителей в том, чтобы у нас возник жутко массовый средний класс, правильная, — тогда и возникает соответствие спроса и предложения конституционных институтов.

Но тут вот какая загвоздка, — не будет у нас 50-70% среднего класса к 2020-му году. Это результат тех исследований, которые проводились в Институте современного развития под руководством Татьяны Малевой. Средний класс почти не вырос за годы конъюнктурного подъема. Выросли его доходы, но не компетенции. Он раздувался как пузырь. Ему действующие ограничения не дают реально расти и развиваться. И мы снова возвращаемся к тому, что это за ограничения. К тому, почему мы профукали годы подъема. Я говорю, что это произошло потому, что так устроен до сих пор социальный контракт, который вынужден будет уходить либо по причинам модернизации, либо по причинам кризиса, либо по обеим причинам.

Про сам контракт. Что нам говорят оппоненты? Они говорят: «Нет. Реальный путинский контракт был заключен в 2000-м году политическим способом – альтернативными конкурентными выборами и состоял не в обмене лояльности на стабильность, а в утверждении порядка!» Да, в 2000-м году контракт был заключен именно так. Но он просуществовал до 2003-2004 гг. В программе Грефа в преамбуле общественный договор определяется как «налоги в обмен на порядок». Конституционный порядок – лозунг и во Второй Чеченской войне, и в ликвидации административных барьеров в регионах. Я, кстати, считаю, что это была очень правильная установка. Только она не реализовалась. Порядок – это, по крайней мере, предсказуемость правил. А ее не возникло. Расшифровка этой правильной формулы в экономической литературе обычно выглядит так, как писал Дуглас Норт: «Государство – это агентство по предоставлению услуг «безопасность и правосудие в обмен на налоги». Это и есть правопорядок. Мы специально анализировали в 2005-м году, что происходит с этими конкретными услугами. И выясняется, что этого достигнуть не удается. Поэтому фактически контракт был пересмотрен в 2003-2004 гг. И не потому, что этого нельзя было достигнуть. А потому, что предложение государства определяется частными издержками и выгодами групп, доминирующих в политической системе: новым группам, пришедшим во власть, установление правопорядка помешало бы переделить активы.

Возник другой контракт, где центральной ценностью оказался не порядок, а стабильность. И не вопрос о налогах стал ключевым, а вопрос о лояльности. В 2000-м и 2001-м гг. налоги и коррупционные платежи находились в обратном отношении. Если вы платите больше налогов, — вы платите меньше взяток. То есть вы вступаете в отношение «налоги в обмен на порядок». А в 2005-м мы обнаружили другую динамику. Уровень коррупционных притязаний не зависит от того, платишь ли ты налоги.

Это другой договор. Здесь доминирует не порядок, а стабилизация в обмен на политические права. При этом и массовые группы населения, и государство этот договор честно соблюдали. Когда в 2004-м году отменяли выборы губернаторов, опросы показывали, что население не в восторге от этого, но массового протеста не было. Потому что уже начался рост реальных доходов на 11% в год. Договор работал. Но на что и на чем он работал? Он был ориентирован на массовые широкие группы, опирался не на производство общественных благ, а на контроль над производством и распределением ренты и на контроль СМИ: если вы ситуацию стабилизируете и ехать никуда не собираетесь, у вас и картинка должна быть соответствующая. По способу заключения этот договор был не политический, а идеологический, «виртуальный» — в отличие от 2000-го года. Общественный договор может заключаться и так – через обмен символами. Отсюда и результат – застой в форме подъема. За пять лет никакой модернизации сделано не было. Когда выяснилось, что без обратной связи продвигать модернизацию нельзя, решили никуда не ехать (а обратной связи в таком виртуальном договоре нет и быть не может, телевизор с этим не справляется).

Нам говорят, что расторжение этого договора приведет к возврату олигархического режима 90-х гг., потому что активные группы – это олигархи и губернаторы. Какие олигархи? Кризис очень неплохо поработал. Сначала поработали эти новые властные группы, пришедшие в 2003-2004 гг., а потом кризис. Я думаю, что от частной олигархии в России остались ходячие консервы. Губернаторы? Сложный вопрос, что осталось от их силы и активности. Это ведь не губернаторы, которые имеют легитимность и умеют общаться с массовыми группами. Конечно, у них остались бизнесы. Но и они под сильным ударом. Этот кризис очень сильно бьет по рынку недвижимости, а их интересы именно там. Когда я говорю о том, что из этого договора придется выходить, я не имею в виду, что вернутся старые активные группы. Их почти нет. Но абсолютно правильна идея, что маргинализировать активные группы, отбрасывать их на периферию в этих условиях невозможно. Потому что они нужны и для широко объявленной цели модернизации. И для решения проблем с кризисом. Общественный договор – это не юридический договор, где стороны можно вернуть в первоначальное положение путем расторжения сделки. Все будет происходить не так.

Какие здесь возможны сценарии? Прогнозы показывают, что с высокой вероятностью мы выходим из этого договора, но куда? Давайте переберем варианты. Первый вариант. Разговор про «пакт Монклоа». Бывают такие пакты элит, как заключенный в Испании под давлением короля договор фактически между коммунистами и франкистами во избежание гражданской войны и ради сохранения страны. Но я не понимаю, с кем такой пакт можно заключать. Его можно делать с системной оппозицией, с внесистемной оппозицией, но что будет он означать реально? Если бы включились механизмы политической конкуренции (неважно, в отношении системной или внесистемной оппозиции), то произошла бы определенная мобилизация, консолидация и перераспределение социального поля, и разные политики выступили бы, может быть, представителями реальных массовых групп. При расколе социального поля, при развитии кризиса такое вполне возможно. Но сейчас я не вижу возможности этого – разве что предметом пакта станут условия перехода к политической конкуренции и ее границы.

Второй вариант — мобилизационный проект. Общественный договор может быть заключен не политическим, а символическим путем (как в 2003-04 гг.). Я этот вариант и рассматривал в предыдущей лекции. Я бы сказал, что его вероятность не ушла. Были явные проявления в конце 2008-го года того, что идет подготовка некоего чрезвычайного плана. Потому что власти тогда осознали, что кризис может оказаться намного серьезнее и фатальнее, чем предполагали. Но не думаю, что вероятность этого варианта выросла сейчас – для мобилизационного проекта нужны ресурсы. Прежние запасы тают, а решимость отнять ресурсы у каких-то групп может прийти только с серьезным обострением кризиса.

Есть ли еще варианты? Да, есть еще один вариант. Я бы назвал его «широкой антикризисной коалицией». Во время больших кризисов во многих странах мира начинает формироваться коалиция. Посредством антикризисной коалиции Франклин Рузвельт создал ту форму социального контракта, называемую Великим компромиссом, в которой США достигли лидирующего положения, обогнав, наконец, Аргентину — и не только ее. Это последствия антикризисной коалиции, которую Рузвельт создавал из очень разных элементов: цветное население, либеральная интеллигенция крупных городов, католические меньшинства, профсоюзы и т. д. Профсоюзы в 20-е годы вообще считались криминальными организациями, а он их за стол посадил! Так что путь великих антикризисных коалиций – это, конечно, путь к изменению социального контракта.

Российская проблема в том, что у нас нет политических механизмов, которые позволили бы создать такую коалицию. Обама сажает республиканцев в правительство, Саркози перехватывает социалистические лозунги. А у нас? Эта система не работает. Что здесь реально возможно? Мне кажется, что антикризисная коалиция как вход в возможный будущий социальный контракт связана с тем, что, во-первых, это определенная повестка дня; во-вторых, — взаимодействие с неполитическими общественными силами, потому что политические силы во многом сейчас ирреальны; в-третьих, это возможность реального диалога. Без реального взаимодействия мы не можем сделать модель, которая хотя бы вырулила из кризиса, я уж не говорю про модернизацию.

Для начала нужно разморозить активность тех групп, которые обладают признаками самоорганизации и способности к самостоятельным действиям, — я говорю, прежде всего, о гражданских неполитических организациях и малом и среднем предпринимательстве. Диалог может начаться со знаковых (и значимых!) законодательных изменений и «приглашения» их к контролю государства и гражданскому участию. В апреле президентский Совет по гражданскому обществу представил Президенту предложения по кардинальному изменению стратегии в отношении гражданского общества.

Сложнее с малым и средним бизнесом – деклараций антикризисной программы недостаточно, там буквы и цифры никак не бьются, не соответствуют друг другу. Экономисты из группы СИГМА в 2008 году разработали новый подход «позитивной реинтеграции» к изменению климата для малого и среднего бизнеса, суть которого в постепенной трансформации институциональной среды при участии общественных групп. Этот исследовательский проект был сделан по просьбе Фонда национального благосостояния Республики Казахстан «СамрукКазына», и сейчас начинает внедряться в Казахстане, но этот подход применим и для России.

Время мое заканчивается, поэтому, если вам интересно, вы меня потом спросите о деталях этих подходов. В заключение хотел бы сказать следующее.

Варианты, конечно, есть разные. Но ведь в мозгах сидит не первый, второй или третий вариант. А четвертый: «Может, пронесет?» Этот вариант очень соответствует не только взглядам вверху — хотя властям все время приходится читать пессимистические прогнозы о кризисе. Потому что простые расчеты показывают, что денег хватает либо на накачку спроса, социальную поддержку, либо на то, чтобы рефинансировать долги по крупнейшим частным и государственным компаниям. Сейчас правительство говорит: «Мы не будем платить эти долги!» Что-то я себе слабо представляю, что забирают контрольный пакет Газпрома — и мы его отдаем и говорим, что поддерживаем социальные программы! А внизу надежда держится на интуитивной идее массового сознания в России – пессимизме, скрывающем веру в светлое будущее.

Мудрая Людмила Алексеева любит повторять фразу: «Все рано или поздно устроится более или менее плохо». Эта фраза очень точно выражает выводы из базовой теоремы новой институциональной экономической теории – из теоремы Коуза: «если вы имеете положительные (и высокие) трансакционные издержки и эффект дохода (неравномерное распределение денежного ресурса), то автоматически вы никакого оптимального равновесия не получаете — вы получите плохое равновесие». Если мы будем рассчитывать на чудо, я с высокой вероятностью могу обещать, что все устроится более или менее плохо. И чудо-то может выглядеть как? Мы из каждого цикла подъема нефтяных цен будем выходить все более и более ослабленными. Нас несет на мель, что совсем не соответствует внутренним амбициям и возможностям. Спасибо.

Обсуждение лекции

Борис Долгин: Что же, на ваш взгляд, должно быть повесткой дня в связи с нынешней дискуссией? Какие конкретные пункты? Что имеет смысл обсуждать?

Александр Аузан: Во-первых, я хочу заметить, что сам вопрос про общественный договор уже в повестке дня. И я вполне удовлетворен. Но давайте поговорим про это всерьез: детали, возможное, невозможное. Если говорить, например, об инструментальных решениях. Давайте я чуть-чуть скажу про стратегии в отношении гражданского общества, бизнеса и т. д. и о том, как это вписывается в ситуацию кризиса с расчетами на модернизацию.

Повестка дня. Кризис устроен как две спирали падения. Спрос, предложение и заработные платы. И кредиты. У нас в основном говорят про кредиты, потому что оттуда ждут второго удара. И он будет. Он по всему миру будет. Но как достигается выход из этих спиралей? Нужно, чтобы определенные предприятия смогли снизить издержки и поддержать цены снизу. Что происходит у нас и на Украине? Цены не падают, пузыри не сдуваются. Европа думает, что делать с дефляцией, а у нас нет такой проблемы, у нас стагфляция. Стоит все, а цены не падают, потому что экономика монополизирована. Слабая конкуренция. Плюс коррупционный налог. Кто ж его будет снижать в кризис? Наоборот, нужно быстро взять свое — этот налог обладает обратной эластичностью. Но это значит, что мы не даем нашей экономике выходить из кризиса. Так что нужна антимонопольная, антикоррупционная политика. Проломить это сверху усилиями АМС или вице-премьера, который требует квадратный метр жилья за 30 000 рублей, невозможно. Фактически те, кто вынуждены этим заниматься, сталкиваются с огромными силами доминирующих групп. Они-то резервов не создавали!

Далее. Открытость. Поиск решений в кризисе в такой стране, как Россия, требует информационных площадок. Не, извините, зала в кафе, а существенно более масштабных. Там должен идти поиск вариантов выхода. Поэтому открытость, гласность попадает в повестку. И ценности. Я полагаю, что в условиях кризиса будут подниматься такие ценности, как справедливость, солидарность. Государство не справляется. В 90-е годы очень многое зависело от того, что люди сами себе помогают без помощи правительства. Если такие ценности утверждаются, это становится серьезной антикризисной мерой. И шагом в сторону возможной модели нового контракта.

Григорий Чудновский: Если я буду задавать вам вопросы, уверен, что вы на них ответите. Но я не буду их задавать. Материал, который вы излагаете, для меня чувствителен. Я выскажу некоторые суждения, поскольку мне кажется, что вы теряете нечто существенное. Это я говорю не в порядке критики. Итак, совсем недавно здесь выступал Евгений Гонтмахер. Он показал мне, что Россия вырождается по состоянию здоровья. Высшая человеческая ценность – здоровье — потеряна. Никто за нее не борется. У народа нет никакой потребности бороться с властью, чтобы вернуть эту ценность. У меня возникает предположение, что у России дна нет. Сколько бы она ни опускалась, люди всегда пристроятся. Вы знаете, что посевной лук увеличился в объемах продаж на 30%? Что это значит? Значит, что в наше просвещенное время люди возвращаются к поляне, четырем соткам и понимают, что там они найдут отдохновение. Они и газом интересуются. Вообще рассчитывать на населенческий подъем невозможно. Вы же говорите о некоторых элитах. Но здесь есть вот что. Потеря здоровья произошла не сегодня. В имперское время рождалось по 10-12 детей и 3-4 выживало. Это тоже проблема здоровья. Никто не ценил жизнь. В советское время мы знаем, что маленькие комнатки не способствовали рождаемости. И это то же самое здоровье. Теперь про группы влияния. Они находятся не только в вашем потенциале. Они и у вас есть. Вы действительно что-то озвучиваете. Но если вы понаблюдаете за трендом, это все как-то теряется. Мы говорим, что нет обратной связи. Сильно упрощенно – не считаются с вами. Может быть, Назарбаев считается, но не здесь. Тогда вопрос. А кто тогда те, с кем считаются? Вы институционалист. Есть такая институция – Церковь. За 15 лет она продвинулась по влиянию как никто. Разрушалось многое, даже подмыта Конституция. А Церковь укрепляется по влиянию. Причем это влияние не всегда заметно. Второй центр влияния. Две трети населения безмолвны. Они занимаются картошкой и луком, а сегодня становятся членами общин. Это безмолвная часть, и она никогда не заявит ничего о договоре, потере здоровья и о модернизации. Это им не интересно. Рабочий не возьмется за булыжник, а трудовое крестьянство – за вилы. Я завершаю. Ваши лекции достойны того, чтобы мы их пообсуждали и помимо узкого круга лиц, которых вы называете. Я иногда читаю стенограммы. Это без обратной связи. Вот если бы «Билингва» по вашим лекциям сумела провести дискуссию, мы могли бы наговорить много интересных и полезных вещей.

Александр Аузан: Я коротко отреагирую. Самый интересный вопрос в том, с кем считаются. На мой взгляд, не с кем, а с чем. Факторы, которые заложены в критических сценариях развития кризиса, показывают, что даже если забыть об амбициозных целях модернизации, что-то придется менять. В какую сторону менять? От этого и будет зависеть, с кем разговаривать, на кого опираться. Что я утверждаю? Маргинализировали активные группы, без которых не обойтись. Причем кризис – это замечательный рентген. Вы к осени увидите все активные группы в регионах. Они будут действовать по-разному. Но они будут действовать.

Причем эти группы к тому же провоцируются. Я еще в декабре говорил, что новый договор не может быть безналоговым и виртуальным. Неделю назад Путин выступил с замечательной инициативой. Бюджетный кризис начинается снизу (ведь резервы есть только у федерального бюджета). Что предлагается? Передать налог на недвижимость местному самоуправлению и установить его не по балансовой оценке, а по рыночной ставке. По расчетам «Ведомостей» это будет платеж, начиная от 7 тысяч рублей за однокомнатную квартиру в Москве без вида на Кремль. Если с вас начинают требовать деньги, вы начнете интересоваться — на что? С этого начинались самые разные представительские механизмы. Не удается взять налоги с населения, не разговаривая с группами населения. Это можно сделать, только установив контроль над активами и получая с них доход. Поэтому я полагаю, что кризис будет активизировать эти вещи. Второе. Из-за того, что возникает налоговый договор, активизируется и противоположная сторона. Вынуждена будет. И третье. Вопрос о здравоохранении будет звучать не так: «Вы нам там сделаете, чтобы нормально жили?» с ответом: «Мы что можем, то делаем, но мы это делаем на государственные деньги, а вы взятки врачам платите». Разговор будет такой: «Мы платим за эти общественные блага».

Вопрос из зала: Приоткройте, пожалуйста, завесу над тактическими предложениями, которые вы сделали в Казахстане. Конкретно по антикоррупционной составляющей.

Борис Долгин: Я бы немного расширил вопрос в организационном плане. Эти предложения появятся в виде книги в июне. А до этого их можно как-то посмотреть, напечатать?

Александр Аузан: Книга написана уже в 2008-м году. Просто у нас была договоренность с казахстанским руководством о том, что мы не рассказываем о наработках. Потому что Казахстан требует права первой брачной ночи. Я бы сказал, что я именно с этой ночи и прилетел. Теперь по существу. Человек, который инициировал эту работу с казахстанской стороны — Кайрат Келимбетов, глава Фонда Национального Благосостояния, — сказал больше года назад: «Вы же в России в начале 2000-х сделали программу дебюрократизации, которую мы все скопировали и получили эффект. Можно ли сделать новое поколение идей?» Мы год поработали над этим. И на вопрос, получилось ли, я ответил: «Испытания покажут, если вы подставите население родной страны под это!» В чем суть? Мы говорим, что есть пять принципов, которые отличают этот подход от дебюрократизации. Дебюрократизация привела к снижению трансакционных издержек с 11 копеек на рубль оборота до 8 копеек.

Это к разговору о коррупции. Я это слово вообще воспринимаю. Очень разные вещи за этим скрываются. Поэтому нам генеральный прокурор рассказывает, что коррупция – это учителя и ГАИ. Это другая коррупция, чем та, которая сильно блокирует развитие России в нынешних условиях.

Мы предложили пять принципов нового подхода. Первый – принцип включенного третьего. Мы сказали: «Никакие вопросы, решаемые в прямых отношениях власти и бизнеса, или власти и общества, или общества и бизнеса не дают эффекта, потому что приводят к распределительным сговорам за счет третьей стороны».

Второе – принцип кооперации плюс конкуренции. Бюрократию не надо рассматривать только как источник издержек. Это в принципе источник определенных услуг, поддержания правил. Говорят: «Давайте уберем все барьеры!» Если мы так сделаем, у нас не будут работать правила и в конкуренции точно победит недобросовестный. Так что это вопрос тех услуг, которые оказывает бюрократия, и изменения мотивации бюрократии, бизнеса, общественных групп. Кстати, общественные группы тоже могут действовать из рентных соображений. Как показывает история с медианным избирателем, который говорит: «Давай больше бесплатных благ!» — и дисбалансирует всю экономику.

Третье. Нельзя игнорировать сильные группы влияния. Поэтому нужна политика компенсационных сделок. Нужно сдвигать эти группы с тех направлений, где они блокируют развитие, предлагая альтернативы. Мы предлагали конкретные альтернативы по правоохранительным органам, по налоговым и т. д. Как сдвигать? Потому что малореально, что они все перейдут на зарплату.

Четвертое. Когда мы говорим, что общественные интересы работают автоматически, мы глубоко заблуждаемся. Мы говорим: «Бизнес и общество в этом заинтересованы — и они надавят» Чтобы надавить, нужно, чтобы коллективные действия поддерживались, покрывались их издержки. Чтобы могли существовать такие организации. Так что четвертое – это покрытие издержек коллективного действия. Схемы найти очень непросто. Если вы объявите конкурс президентских грантов, получат их совершенно не те, кто работает.

И пятое. Работа над законом не заканчивается, когда его принимают, а начинается. Задача – изменить стереотип массового поведения. На этом мы построили очень большую программу. Там 12 инструментальных направлений, 106 мероприятий с расчетом по графику в зависимости от кризиса и сложности самоорганизации, 16 концепций проектов нормативно-правовых актов.

Борис Долгин: А текст до выхода книги никак?

Александр Аузан: Тексты книги до выхода книги?

Борис Долгин: Да.

Александр Аузан: Мы обсудим с коллегами такой вариант. Но предупреждаю, что это специальный исследовательский проект, написанный достаточно сухо и жестко. Это 500 страниц. Программа рассчитана на 10 лет.

Другие публикации:  161 приказ мвд бланк объяснения

Макс (психотерапевт): Уважаемый Александр Александрович, вы говорили о том, что для общественного договора необходимо учитывать несовершенство человека. Возможен ли у нас сейчас какой-то иной общественный договор, кроме существующего, когда это несовершенство в условиях кризиса достигает степени психопаталогии? Когда в условиях кризиса влияние интеллектуальной части на общество в целом стремится к нулю, и большая часть населения деморализована настолько, что при заметном снижении экономического статуса они будут демонстрировать неадекватное, непредсказуемое и паническое поведение. И возникновение активных групп, о которых вы говорите, возможно только двух видов: национал-экстремистские или сепаратистские.

Александр Аузан: Когда я говорю о необходимости учитывать несовершенство человека, я не имею в виду конкретное психологическое состояние на этой фазе. Я имею в виду фундаментальные вещи, о которых и сказал: ограниченная рациональность (не могут люди просчитывать многие вещи, не читают они программу «Россия 2020») и склонность уклониться от соблюдения правил. Эти вещи могут быть учтены в тех или иных институтах. И они учитываются в экономических институтах, иначе давно бы наступили многочисленные банкротства. И они учитываются в тех политических институтах, которые выживают. Выжили американские политические институты, в отличие от того, что рождала Великая Французская Революция. Если же говорить о конкретном прогнозе про активные группы, то мы с вами говорим о разных активных группах. Другое дело, если социальный кризис примет острые сценарии, в чем я, кстати, не уверен. Очень низкое накопление социального капитала, очень низкое доверие. Кроме того, даже в тех точках, где образуется вроде бы безысходная ситуация (закрылось единственное предприятие в городе) сейчас срыва не произойдет. Потому что там две трети населения – это не работники этого предприятия, а врачи, милиционеры, чиновники, которые получают бюджетную зарплату. Так что вряд ли будут возникать критические массы.

Но если взрывы будут происходить, то экстремистские группы будут распространяться. Более того, власти придется с ними разговаривать. Потом что нет ничего страшнее толпы, которая ничего не может сказать. Пусть у нее будут лучше какие-то представители, с которыми возможны коммуникации.

Однако я-то говорю о других активных группах. Я говорю о группах активных не в политическом, а в социально-экономическом плане. Как спасаться в условиях кризиса? Есть несколько стратегий. Социологи их внимательно изучили. Одна из них – подножный корм, о котором говорил Григорий Лазаревич. Это в России работает почти всегда. Другое – ожидание и требование помощи. А третье – это попытка что-то в этих условиях попытаться замыслить и реализовать для себя и других. Мы это тоже видели и в кризисных волнах начала и конца 90-х. Они и зашевелятся на кризисе. Так что я говорю о них, причем не только о предпринимательских группах, но и о тех, кто будет решать социальные проблемы. Потому что львиная доля социальных проблем 90-х гг. решалась не правительством.

Константин Курбатов: Два вопроса. Первый. Почему вообще стоит вопрос о модернизации? Зачем он нужен тем группам, которые являются элитой? Ведь даже если мы сойдем на мель, на элиту хватит. В Северной Корее хватает. Второе. Каков инструмент вытеснения коррупционных схем при появлении реальных налогов, которые люди будут реально платить? Я понимаю идею, что если есть государственные схемы решения, люди не обращаются к чиновникам и не платят им. Но если ты платишь налоги, ты же вынужден обращаться за обратной связью к чиновникам.

Александр Аузан: Я бы сказал, что модернизация нужна доминирующим группам исключительно в социокультурном смысле. Можно ли быть капитаном корабля, который вынесло на мель далеко от остальных путей, а он все равно капитан, он командует, у него лучший глоток рома? Можно. Но тогда нужно согласиться жить так, как живут северокорейские элиты. А на это ни одна группа нашей элиты не согласна. Они именно по социокультурным установкам включены в западный мир. У них могут быть самые разные политические взгляды, но отдыхают они, счета открывают, детей учат именно в той модели, а не в Пекине или в Пхеньяне. Других мотивов я у них не нахожу. Скорее, модернистские мотивы найдутся в других группах. Например, в тех группах чиновников, которые конкурентоспособны, но не могут сделать карьеру, потому что не нужен стране хорошо работающий чиновник. Они есть.

Второе. Почему в 2001-м году больший налоговый платеж приводил к меньшим взяткам? Потому что люди взятки платили в основном, чтобы обойти законы, прежде всего налоговые, как наиболее дорогие в исполнении. Если ты его соблюдаешь, ты платишь меньше. Потом возникли другие типы коррупции. Это изъятие, выдавливание взятки. Тебя ставят в такое положение, когда ты не можешь не заплатить. Ты не пытаешься обойти закон. Тебя заказали по тем или иным причинам. И здесь неважно, платишь ли ты налоги. Но это связано с доминирующими группами, с монополизированной экономикой, с консолидированной политической системой. Так что этот тип не вытесняется налогами без изменения политических институтов.

Борис Скляренко: Заявлено на оптимистической ноте, что договор востребован. Как это соотносится с осенним выступлением, в частности, с идеей анархизации и десакрализации государства? Тогда это было более пессимистически. Второе. Когда я слушал значительную часть материала, возникло впечатление, что разговор по форме идет об общественном договоре, а по содержанию – о гражданском консенсусе. Консенсус – это нечто другое. Вы разводите эти два понятия, или они увязаны между собой? И реплика. Мне кажется, что название «общественный договор» было ошибочным. Сегодня вам пришлось объясняться, что общественный договор – это не то, что подразумевал Руссо и т. д. Зачем надо было в старые мехи Руссо вливать новые вина Аузана? Спасибо.

Александр Аузан: На октябрьской лекции для меня главной задачей было показать связь национальных ценностей, модернизации, мобилизации и угроз, которые связаны с тем вариантом, вероятность которого тогда росла. Причем он не ушел. Я бы сказал, что у него передышка, связанная с тем, что мобилизационный вариант хорош либо когда много ресурсов, либо когда их нет совсем. И он тогда в жесткой форме реализуется. От первого мы уже отошли, потому что ресурсы отощали, а ко второму еще не подошли. По поводу десакрализации и моих постоянно декларируемых анархистских взглядов. Между прочим, я полагаю, что одна из ошибок в теории общественного договора в варианте Руссо была именно в сакральных представлениях о договоре и государстве. Для него договор сакрален. И весь его взгляд очень романтизирован. А новая теория общественного договора – прагматическая. Вы правы, что слово может вводить в заблуждение. Но это не я вливаю в теорию Руссо новое содержание. Это сделали за тридцать лет до меня философ Джон Роулс, Дуглас Норт и другие. Это уже разрабатывается в рамках новой контрактарианской теории. Термин «гражданский консенсус» скорее соответствует горизонтальной структуре договора. Из тех 13-ти стран, которые показывали темпы роста более 8% в течение 25-ти лет, большинство не были демократическими. Но национальный консенсус там был. Поэтому соглашаюсь, что слово «договор» может быть не оптимально. Но с этим уже ничего не поделаешь. 600 лет теории и возобновление под тем же названием. Я не берусь поменять название.

Владимир Молотников: Что же все-таки такое общественный договор? Вы говорите, что Конституция – проект, но она действует как Основной закон. Вы говорите, что когда повестка дня сложится, то пойдет разговор и о возможном изменении политических институтов. Это возможное изменение институтов, прописанных в Конституции, будут проводить неформальные инициативные группы? Или будет другой механизм?

Александр Аузан: Общественный договор – это обмен ожиданиями. Ожидания – процесс непрерывный. А обмен – это некоторый результат. Можно жить в обществе, где не возник общественный договор, но недолго и не очень хорошо. Потому что это некоторые прочные надконституционные основания общественного порядка. Это на уровне неформальных институтов. Те упоры, на которых стоит Конституция — и либо оказывается эффективной, либо частично эффективной, либо вообще не работающей.

По поводу повестки общественного договора. Давайте разграничим два аспекта. Общественный договор как проблема, которую мы исследуем. Следующий договор будет не виртуальный, а реальный, то есть политический, связанный с взаимодействием групп. Он не будет бесплатный. Он потребует определенных усилий не только от групп, которые управляют страной. Возможно, налоговый вопрос окажется одним из центральных.

О группах. Во-первых, я говорю не только про малый и средний бизнес, но и про гражданские неполитические структуры. Когда мы говорим про общество вообще — вот вам прагматический взгляд экономиста, — есть понятие «переговорные силы» в теории коллективных действий. Это коэффициент, на который умножается значимость этой самой группы. К сожалению, могут быть многомиллионные группы с почти нулевой переговорной силой. Они не воздействуют на переговорный процесс. Например, учителя. Они воздействуют на длинные процессы, а не на короткие. Объявят они забастовку? Только счастливы будут дети. Из этого не произойдет такого, как, например, из забастовки шахтеров. Поэтому фактически мы вынуждены говорить не обо всем обществе, а о тех группах, которые обладают этой характеристикой и которые самоорганизованы и активны. Но возврат к олигархическому режиму 90-х гг. невозможен и не нужен.

Борис Долгин: Вы разделяете это определение?

Александр Аузан: А почему нет? Я могу отдельно рассказывать о том, как от преодоления кризиса 95-96 гг. пришли к дефолту 98-го. Это взаимосвязано. Поэтому я полагаю, что речь идет об активных группах другого уровня. Это не 70 и не 90% населения. Но это потому, что в любом обществе активно участвуют в этих процессах даже не 10-12% населения. Я говорил о Конституции не как о проекте. Конечно, Конституция – юридически значимый документ, одобренный, как вы помните, на референдуме 1993-го года. Это основной закон страны. В юридическом смысле это заключенный договор. К тому же заключенный с гражданами страны, точно по Руссо. Но я говорю, что Конституция сама по себе – это не обмен ожиданиями, а проект, который элиты сделали. Элиты говорят: «Мы полагаем, что ожидания населения будут связаны с тем, что им нужны свобода, социальные инвестиции, влиятельное государство». В этом смысле это не общественный договор. А проект такого неформального обмена ожиданиями.

Последнее. Я не говорил об изменении Конституции, только об изменении политических институтов. Я как раз противник изменений Конституции. И в 2008-м году ее не надо было трогать. У нас не так много точек устойчивости, на которых можно строить предсказуемость правил в стране. Да, у Конституции есть проблема, когда президентская власть вынесена за пределы разделения властей. Но я полагаю, что менять ее не надо будет еще очень долго. Потому что ее возможности в огромной степени не реализованы. Просто решения элит в 90-е годы не позволили сделать Конституцию реально используемой. И ее эффективность падала. И она стала во многом формальной. Я бы сказал, что нужно войти в обратный процесс.

Об изменении политических институтов. Я бы сказал, что нужно запустить обратный процесс — реинституализации. Когда Сурков говорит, что любая нация в условиях кризиса должна сплотиться вокруг своих институтов, у меня вопрос: вокруг каких институтов? У нас произошла очень глубокая деинституализация. Это система персонифицированных отношений и отношений некоторых доминирующих групп. Так вокруг кого сплотиться? Вокруг персоналий и групп? Так и скажите.

Александр Морозов: Для меня остался неясным только один момент. Как вы описываете группы, которые противостоят тем изменениям, о которых вы говорите? И каким образом они должны меняться в вашей схеме и включаться в этот общественный договор?

Борис Долгин: Я бы сказал, что вообще общественные группы специально не описывались.

Александр Аузан: Да. Но вопрос очень точный. Я полагаю, что очень серьезный вопрос о доминирующих группах. Напомню, что мы их специально изучали, когда СИГМА готовила свои проекты модернизации. Мы проводили анализ основных групп. Мы его не публиковали, но происходили утечки, и нам приходилось объясняться, не называя имен и активов. Но мы изучали, понимая, что никакая модернизация не возможна, если она не берет в расчет эти группы и интересы. Когда мы говорили о трансформации, необходимой для модернизации, мы полагали, что в этом заинтересованы те группы, которые предельно расширили свои активы. У них нет дальнейшей возможности серьезного расширения активов. И возникает проблема другого характера: как использовать эти активы? Как создать систему правил, чтобы эти активы продолжали приносить доходы? Анализ показывает, что ценностные установки этих групп не существенны. За них говорят интересы их активов. Тогда надо понимать, что активы диктуют в определенной точке спрос на право. И весной 2008-го года мы много говорили о том, что открылись эти возможности. Доминирующие группы во второй раз завершают передел. Кризис снял этот вопрос — это опять начался передел. Они все хотят инерционного сценария — хотят на честном слове и на одном крыле перелететь через пропасть. Но это не мешает, например, провести перераспределение активов тех же частных олигархов, которые погибают в кризис. Но мне кажется, что основанием для дифференциации взглядов этих групп являются разные сценарии развития кризиса. Если это не получается — а расчеты показывают, что это не получается, если кризис сколько-нибудь длинный, — придется что-то делать. И тогда возникнет различие между этими группами в смысле того, а что делать. И это окно возможностей позволяет говорить о разных конструкциях общественного договора. Повторяю, общественный договор не является сам по себе всегда хорошим. Тоталитарные режимы тоже стоят на очень прочных общественных договорах. Мобилизационные проекты нередко имеют под собой определенную схему общественного договора, символического, идеологического, а не политического. Мне кажется, что прощупывание этих вариантов идет.

Евгений Тесленко: Сейчас существует общественный договор?

Александр Аузан: Полагаю, что он еще существует. Но он исчерпал себя дважды. Он не сумел запустить даже вялую институциональную модернизацию. Это было очевидно еще в 2005-2006 гг. Во-вторых, в кризисе он не сможет привести к исполнению прежних ожиданий по социально-экономическим параметрам.

Евгений Тесленко: Как эти ожидания формулировались? Какие именно и кем?

Александр Аузан: Есть два механизма заключения договоров. Политический и идеологический. Этот договор в 2003-2004 гг. перезаключался, конечно, символическим путем. Не было предложено программы, она не проходила на выборах и т. д. Это были обещания, действия против олигархов, усиление власти, повышение экономического благосостояния в стране. И стабильность. Мы можем понять, что, кроме первого обязательства (насчет олигархов), остальные выполнялись. Четыре года шел рост по 11% год по доходам. И этот рост виден в регионах. Как символический договор он выражался в довольно обобщенных сигналах, но он работал.

Евгений Тесленко: Вы сказали об одной стороне. Но ведь существовали и другие. Низовые.

Александр Аузан: Как был устроен этот договор? Заменили ценности конституционного порядка — или порядка в обмен на налоги — на стабильность. Реализовали контроль над растущей рентой от углеводородов. Установили контроль над формированием информационной и идеологической картинки. Сочетая эти три вещи, предложили массовым группам примерно следующее. Никаких общественных изменений, экономическая ситуация будет улучшаться, тряски никакой не будет. И усиливающееся государство разберется с незаконным обогащением и с теми, кто вас раздражает. Заключение символического договора мы можем оценить по поведенческим признакам. Я привел пример с отменой выборов губернаторов. Люди не согласны, но они это приняли, потому что в целом условия их устроили. Полагаю, что именно в этот момент в 2004-м произошло согласование этого предложенного символического договора, договора о стабильности.

Евгений Тесленко: Сверху были предложены условия о стабильности. А снизу было так: «Мы сейчас, конечно, сделать ничего не можем. Но легитимности предыдущих переделов собственности вы от нас не дождетесь. Мы подождем, придет еще наше время».

Александр Аузан: Я согласен с тем, что проблема легитимности собственности не была решена. Причем потому, что власть, заключая этот договор, манипулировала именно этим вопросом. Помните? Кризис вокруг ЮКОСа, парламентские выборы 2003-го года. Поражение политической оппозиции не только от манипуляций. Что отвечать на вопрос, была ли приватизация легитимной? Власть использовала этот повод для заключения договора. Она не ставила задачу легитимности собственности.

Когда основные группы поделили активы, было сказано: «Нам теперь нужна легитимность активов, которые мы приобрели!» Это источник медведевской декларации 2008-го года, когда правительство Путина и администрация Медведева реализовывали две части одного плана. Правительство завершало передел активов, а администрация готовила заявления, которые обозначат начало нового этапа: нужно снизить коррупцию, сделать работающую судебную систему. Но в 2003-м году задача было противоположной.

Евгений Тесленко: Может, тогда корректнее сказать, что был ряд разгромов, поражений — и была капитуляция. Но называется ли капитуляция общественным договором?

Александр Аузан: Минуточку. Капитуляция какой стороны?

Евгений Тесленко: Капитуляция олигархов, беднейших слоев, регионов.

Александр Аузан: В отношении олигархов это не была капитуляция. Она не была безоговорочной, точнее. Это некоторое стояние на Угре. Примерно таким и было это столкновение. Реального сражения не было, но олигархи решили, что они его проиграли. В отношении беднейших слоев населения я бы не сказал, что был бой, и было поражение. Обещание, что всем достанется от пирога, звучало. Другое дело, что эта система институтов не могла довести ресурсы до самого низу. Там каналы не проложены. Но не было ни боя, ни поражения. А с губернаторами был вполне политический пакт — пакт тех групп, которые боролись на выборах 2000-го. И возникли условия, где, конечно, губернаторы проиграли. Но не все.

Борис Скляренко: Последним абзацем вы обрисовали договор, который очень слабо тянет на общественный. Скорее — на договоренность, причем определенных элитных групп. Это было завершение процесса слияния власти, и мы знаем, кого и чего. Но на новых условиях. Вырисовывается такой взгляд.

Александр Аузан: Нам все время хочется видеть в общественном договоре что-то доброе и хорошее. Хочу напомнить, что по новой теории социального контракта, в частности в варианте Бьюкенена и Таллока, он действительно двухуровневый. И верхний пакт – элит. Бьюкенен дискутировал с Хайеком, утверждая, что все конституции всегда контрактного происхождения. Это всегда пакт на основе «дилеммы заключенного» в теории игр, — когда элитные группы договорились, обеспечивая это угрозой выхода из пакта. У них нет другого инструмента. А вот с широкими группами это идет либо через ценности, либо через политические обещания, либо через распределение благ. Потому что заключить такого рода обмен с широкими группами не просто. И механизмы разные. Тут сложная структура.

Валерий Промысловский: Возможно ли, что конфликты в правящей элите могут привести к возникновению политической конкуренции?

Александр Аузан: Да. Я думаю, что даже отсутствие конфликтов в правящей элите может привести к возникновению политической конкуренции. Обращаю ваше внимание на то, что голосование по антикризисным поправкам в пятой Думе – вообще невиданные вещи. «Справедливая Россия» не голосует за предложения, сделанные правительством Путина! Там уже что-то такое происходит. Ведь политическая конкуренция может быть механизмом консолидации, мобилизации. Путин в начале 2008-го года всерьез обсуждал вопросы о запуске политической конкуренции. Помните, чем дело кончилось? Мартовские выборы, которые показали, что процесс непредсказуем, что все участники процесса, вроде бы придворные, начинают выходить на поиск союзников вне системного круга и т. д. И испугались. Так что раскол не обязателен. А раскол может привести к двум вариантам. Это может быть борьба под ковром, и тогда это плохо для общественного развития. А может — к конкуренции, и это хорошо.

Борис Долгин: В вопросе в качестве предположения звучал конфликт, которого может и не быть как лобового. Но ведь конфликт интересов неизбежен, наверное.

Александр Аузан: Когда мы говорим о пакте элит, это не сговор, а договор. Мы понимаем, какие группы, партии договорились о том, что Конституция должна быть такой. А бывают и сговоры. Конвенция, по которой Путин получил власть у Ельцина, и конвенция, по которой действует Президент Медведев одновременно с премьером Путиным. Это сговор. Структура очень сложная. Но, на мой взгляд, пока все может происходить в рамках соблюдения конвенции. Я не вижу пока никакого раскола. Предпосылки есть, но они не столько в разных взглядах персон или их окружения. Если доминирующие группы, которые образуют реальную правящую коалицию, расколются, они расколют и тандем.

Вопрос из зала: Заинтересована ли сейчас политическая элита в легитимации своей собственности? Если да, то можно ли на этом сыграть?

Александр Аузан: Мой ответ – нет. Я считаю, что не просто не заинтересована, но в условиях кризиса заинтересована в обратном. Чтобы свою собственность представить как государственную, чтобы получить под это дело поддержку. Сейчас идет национализация убытков.

Борис Долгин: Имеется ситуация, когда как будто надо еще больше развернуть общественную дискуссию вокруг того, о чем, кому, с кем заключать договор. Кто будет вести дискуссию с точки зрения интеллектуальных центров? Где в нашем поле вы видите тех, кто мог бы вести дискуссию? Вы видите силы? Какую-нибудь диспозицию, карту?

Александр Аузан: Я завершу тем, с чего начал. К моей огромной радости, за последние 2-3 месяца по теме общественного договора высказалось огромное количество видных экспертов, интеллектуалов, чиновников, включая одного из руководителей администрации Президента России. Высказаны разные взгляды. Нет проблемы с тем, что эти интеллектуальные центры молчат. Проблема скорее в том, что хорошо бы сопоставить аргументы и взгляды. Что привело меня в крайнее раздражение? Конечно, не то, что сняли интервью в газете. А то, что это как раз исключает сопоставление. Так что мне кажется, что вопрос не в тех центрах, которые включаются в процесс, а в том, идет ли сопоставление и как оно идет. В блогосфере оно идет или как-то еще?

Борис Долгин: Мой вопрос немного о другом. Где вы видите реальные сгущения, где есть центры реальной мысли? Я не спрашиваю, кто говорит или кричит, я спрашиваю, кто умеет думать?

Александр Аузан: Это очень широкий вопрос. Я откажусь на него отвечать, потому что, на мой взгляд, таких центров довольно много. Вопрос, влияют ли они на принятие решений, в какой степени, чьих решений, каких групп. Но их очень много. Это тема для отдельного разговора. По-моему, таких центров в России даже больше, чем денег в государственных резервах.

Вопрос из зала: Может, дело в том, кто умеет лоббировать свое мнение?

Александр Аузан: Что такое лоббирование в 90-е годы, я себе представляю. А вот в 2000-е? Это означает выход к уху одного лица, может быть, двух. Выходы к ушам имеют разные центры. Далеко не все интеллектуальные центры, но в условиях кризиса этот выход к верховным ушам получило несколько больше центров, чем год тому назад. Спасибо.